Где оно, счастье? Где оно, где?
Где оно, счастье? Где оно, где?

Я дарил любовь, я просил милостыню,
Я ждал, когда наступит счастье.
Я пел песни, у меня рождались дети,
Я делал все как можно лучше.

Я обижался, я притворялся —
Мы делаем, что умеем.
Я делал глупости, это так, я устраивал праздник,
Я думал, что счастлив.

Но бывают вечера, когда ты один1,
Никто не звонит ни по телефону, ни в дверь,
Например, воскресные вечера, в полутьме,
Когда лежишь один в ванне, как дурак,

Пытаясь утопить, но она всплывает —
Эта чертова тоска, и тогда
Я пою себе свои лучшие песни,
Завтра будет лучше.

Где оно, счастье? Где оно, где?
Где оно, счастье? Где оно, где?
Вот оно счастье, вот оно.
Вот оно счастье, вот оно.

Я ухаживал за девушками, выделывал номера,
Я ждал, когда наступит счастье.
Я валял дурака, это так, я ничего не делал,
Но от этого не легче.

Я поступал правильно, я ошибался —
Мы делаем, что умеем.
Я совершал безумства, я безудержно смеялся,
Я думал, что счастлив, но...

Бывают такие рождественские вечера,
Где все вежливо улыбаются,
Чтобы оградить детей
От этой жестокой жизни.

Но пустые стулья напоминают о том,
Что жизнь у нас отнимает,
И тогда я пою себе свои лучшие песни,
Раньше было лучше.

Где оно, счастье? Где оно, где?
Где оно, счастье? Где оно, где?
Вот оно счастье, вот оно.
Вот оно счастье, вот оно.

Счастье — это свеча,
Не смейся слишком громко, а то задуешь ее.
Мы желаем счастья, да, мы желаем его,
Все хотят его обрести.

Но оно беззвучно,
Его не слышно.
Счастье дурачит нас,
Ведь его замечаешь, только когда его уже нет.

Где оно, счастье? Где оно, где?
Где оно, счастье? Где оно, где?
Вот оно счастье, вот оно.
Вот оно счастье, вот оно.

То, что утонченно-красиво

Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья.

*

Яйца дикого гуся.

*

Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке.

*

Четки из хрусталя.

*

Цветы глицинии.

*

Осыпанный снегом сливовый цвет.

*

Миловидный ребенок, который ест землянику.

Сэй Сёнагон

Волк мертв

        Я ждал его смерти несколько лет — той смерти, что налетит стирающим ветром и унесет с собой его самого, все, ради чего он был нужен, и все, что стало для меня символом 1970-х. 

        

        Почти все эти десять лет его жизнь была узором непрерывных шагов — неподалеку от автотрассы, взад-вперед по клетке. Ни разу на моих глазах он не стоял на месте. Всегда ходил. Его будущее было в его следующем шаге.

        Впервые я увидал его в 1972 году, когда тридцать лет спустя вернулся в Монтану; с тех пор год за годом я смотрел на него постоянно, и постоянно он был занят одним и тем же — ходил, пока осенью 1978-го я на полгода не уехал из Монтаны, а когда вернулся, его уже не было. Мы поменялись местами.

        Очевидно, тем летом волк умер. Пустая клетка заросла травой и сорняками. Пока он был жив и пока были 70-е, из-за его бесконечных хождений там ничего не росло. Шаг за шагом он прошел это десятилетие. Если сложить его шаги, вполне возможно, выйдет половина пути до луны.

        Я рад, что он умер: волк не должен жить в клетке у автотрассы — но не подумайте, что его специально выставили напоказ. Он был чьим-то домашним животным, и клетка стояла у дома этого человека.

        Мировоззрение хозяина, очевидно, можно выразить так: «У меня живет домашний волк», и что бы потом ни происходило, происходило уже после.

        Но теперь волк мертв.

        Клетка заросла травой.

        Путь к луне завершен.

Ричард Бротиган

        «За открытым окном утренний воздух полон ангелов», – пишет Ричард Уилбур в стихотворении «Любовь зовет нас ко всему земному». Но нет, Ричард. Нет. 

         Это были всего лишь простыни.

Стивен Кинг

Свидетель

        В свином хлеву около только что выстроенной каменной церкви человек с выцветшими глазами и выцветшей бородой, лежа среди самой вони, покорно ждал смерти, как ожидают сна. День по своим тайным законам двигал и путал тени в нищенском закуте; за стеной были вспаханные поля, забитый опалью ров и волчий след на темном суглинке у края леса. Человек спал и, покинутый всеми, видел сны. Разбудила его церковная служба. В королевствах Англии колокольный звон уже вошел в вечерний обиход, но человек еще видел в детстве лик Одина, священный ужас и восторг, топорного деревянного идола, украшенного римскими монетами и тяжелыми облачениями, приносимых в жертву коней, собак и пленных. Не дожив до утра, он умрет, и с ним навсегда уйдут последние живые свидетельства языческих обрядов. Со смертью этого сакса мир станет немного бедней.

        Все, населяющее пространство и вместе с чьей-то смертью приходящее к концу, может растрогать до слез, но что-то – бесконечное множество черт и красок – умирает со смертью каждого, если только и впрямь, как уверяют теософы, не существует памяти мирозданья. В бездне времен был день, когда угасли последние глаза, видевшие Христа; с чьей-то смертью исчезли бой под Хунином и страсть Елены. Что исчезнет в тот миг, когда не станет меня, какую пылкую или чуть заметную тень потеряет мир? Голос Маседонио Фернандеса? Раскрашенного коника на пустыре между Серрано и Чаркас? Брусочек серы в ящике письменного стола красного дерева?

Хорхе Луис Борхес

Мужчина, приходящий с дождем

        Всякий раз, начиная внимать дождю, она испытывала подобную тревогу и беспокойство. Ей чудилось, как скрипит железная решетка садовых ворот, чудились саженные и крадущиеся мужские шаги по вымощенной кирпичом дорожке, чудился шорох грубых подошв по земле прямо возле порога. Вереницу бесконечных вечеров провела она в ожидании его — мужчины, который постучит в ее дверь. Позднее же, постепенно начиная постигать язык дождя и разгадывать его бесчисленные и зачастую необыкновенно загадочные звуки, она осознала, что предполагаемый гость не явится уже никогда, и решила отучаться от своего ожидания. Это решение было принято ею пять лет тому назад в дождливую и ветреную сентябрьскую ночь и явилось окончательным. Всерьез поразмышляв о своей жизни, она сказала себе: «Всё, довольно, а то мне так и предстоит состариться в ожидании». И вот с того самого дня звучание дождя стало иным, а шум мужских сапог по вымощенной кирпичом дорожке заменили другие звуки.

        Но, разумеется, невзирая на то, что ее решение было окончательным, временами в дождливую ночь вновь скрипели петли ворот, и мужчина переступал порог ее дома, счищая перед этим грязь со своих сапог. Однако она уже обрела способность уходить с головой в иные мысли и воспоминания, которые ей навевал дождь. И в подобные ночи она внимала рождественским псалмам, звучавшим еще на то самое Рождество, которое она встречала, когда ей было пятнадцать лет, обучая своего любимого попугайчика основам катехизиса; в шуме дождя она различала звучание граммофона, проданного старьевщику по смерти последнего мужчины в их семье. Она умела выбирать из дождя звуки, плутавшие по отдаленному и недавнему прошлому их дома, и самые родные и близкие для себя голоса, звучавшие чисто и ясно.

     Величайшие события – это не самые шумные, а самые тихие часы.

                                                                                                                                                       Фридрих Ницше